"Central Asia Monitor" от 10-16 апреля 2009 года

Уроки Шекспира

АДОЛЬФ АРЦИШЕВСКИЙ

В театре имени Лермонтова - премьера спектакля "Король Лир"
Шекспир на сцене любого театра, в жизни любого города - событие экстраординарное, своеобразный экзамен на эстетическую и гражданскую зрелость и театра, и зрителя. Последний раз король Лир метал громы и молнии на сцене лермонтовцев 45 лет назад, в далеком 1964 году, когда в этой судьбоносной для актера роли являл свой вулканический темперамент Евгений Диордиев, а несравненно мудрого Юрия Померанцева мы видели в роли шута.

В пьесе Шекспира очень многое созвучно нашему времени. Сейчас ставить ее как пьесу только о неблагодарности (хотя тема эта лейтмотивом проходит через спектакль) - значит обеднять богатейший драматургический материал. Здесь масса проблем и коллизий. Меня, в частности, интересует вот что: как власть оказывает деформирующее влияние на психику стоящего у власти человека.

Да, Лир Диордиева зажигал нас неистовыми страстями и реальным человеческим горем, мы отзывались ему очищающим душу катарсисом. Мы восхищались и шекспировским словом и цельностью характеров, и кажущейся нам тогда строгостью оформления. Нашего тогдашнего "Короля Лира" показали в Москве. И отмечая актерские удачи, авторитетная московская критика, тем не менее, писала: спектакль “поставлен броско и трафаретно, с позиций внешней монументальности".
Ничуть не желая бросить тень на ту, давнюю, постановку шекспировской трагедии, ставшую этапной в жизни театра, мы с порога отметим и кардинальную разницу с нынешним "Королем Лиром" (режиссер-постановщик народный артист РК Рубен Андриасян ): вот уж где нет и следа монументальности, тем более - трафаретности. Накал шекспировских страстей приглушить едва ли возможно, но патетическая рекламация, на которую как 5ы провоцирует сам текст трагедии, давно ушла в прошлое, уступив место скрупулезной разработке смыслов, характеров и коллизий. И «соавтор» Шекспира Борис Пастернак, в переводе которого звучит ныне "Король Лир", тоже лишен пристрастия к сценической бутафории, не читки требуя с актеров, а полной гибели всерьез. Конечно, даже по этому гениальному тексту режиссер вынужден был пройтись "ножом по живому", сократив его втрое, иначе спектакль шел бы шесть часов кряду (вы смогли бы высидеть в зрительном зале с семи вечера до часу ночи?), но в пространстве современной сцены эти купюры как бы и не ощутимы. Напротив, рельефнее и резче обнажилась драматургия, стремительней стал путь к созреванию конфликтов.
Одна из главных удач спектакля - работа художника-постановщика Эрнста Гейдебрехта. После его фамилии в скобках значится - ФРГ, хотя мы-то знаем, что он в доску наш, что четверть века назад многие спектакли в Театре оперы и балета, а тем более - в нашем ТЮЗе, шли в его блистательном оформлении. Хотя оформления как такового в этом спектакле вроде бы и нет. Разве что изредка появляющийся на сцене трон бедолаги-короля, да две огромные фуры с вращающимися черными зеркалами и в череде ослепительных софитов поверху. Все. Черные кулисы, черный задник, расчлененный на ниспадающие полосы. И черные, предельно аскетические одеяния (художник по костюмам Людмила Кужель). Разве что у Гонерильи (Анастасия Темкина) в одном из эпизодов мелькнет яркое платье, да в сцене бури, равно как и в финале, Лир (Юрий Капустин) вдруг явится в алой тоге. Никаких излишеств! Лишь страсти, как провода под током, предельно обнажены, и как бы воочию зреют конфликты, и один за другим погибают участники событий по вине, как выясняется, безутешного и пребывающего в горе Лира.
Не без тревоги ждешь сцену бури, с бутафорским ливнем, оглушительными ударами в барабан, громыханием жести и с просверком молний, долженствующих оттенить безумие Лира. Куда же деться от этих набивших оскомину трафаретных трюков? Но когда бешеный вихрь подхватывает в безумном танце черные полосы задника, порывы ветра срывают с Лира алую тогу, и зловещие космы дымов окутывают черную сцену, поверьте мне - мороз идет по коже. Разве что добавлено чуть музыки, и Лир сквозь вопли бури пытается сказать свой монолог, но зритель затаив дыхание, всем кровотоком чувствует беду, и это уже поверх слов, поверх действа. И когда в наступившей вдруг оглушительной тишине шут (Игорь Горшков) произносит свой предваряющий беды, а заодно итожащий их монолог, бросая зрителю: "Вас ждут большие перемены", - зал, привыкший понимать все с полуслова, взрывается неожиданными для самого себя аплодисментами. Ну - нервы на пределе. И потом: Шекспир - всегда наш современник, он каким-то непостижимым образом умеет задевать волнующие нас проблемы.
А теперь вопрос человеку, долгие месяцы (и как выясняется, годы) пребывавшему, так сказать, в эпицентре взрыва, вобравшему в себя весь репетиционный процесс. Вопрос наивный и провокационный, после которого режиссер-постановщик волен прогнать с глаз долой того, кто вопрос этот задал: о чем спектакль? Мы знаем, что у Шекспира "Король Лир" - о неблагодарности детей, и еще до премьеры, после прогона спектакля на зрителе, люди постарше были полны решимости заставить посмотреть трагедию свое чадо, независимо от возраста достигшее той или иной степени непослушания. Но это у Шекспира. А у театра?
Слово режиссеру-постановщику, художественному руководителю театра Рубену Андриасяну:
- После сдачи спектакля я сказал коллективу: нам предстоят нелегкие времена - отвыкать от репетиций "Короля Лира", которые длились почти три года, пока в театре шел ремонт... В пьесе Шекспира очень многое созвучно нашему времени. Сейчас ставить ее как пьесу только о неблагодарности (хотя тема эта лейтмотивом проходит через спектакль) - значит обеднять богатейший драматургический материал. Здесь масса проблем и коллизий. Меня, в частности, интересует вот что: как власть оказывает деформирующее влияние на психику стоящего у власти человека. Причем, не только власти как таковой, но и власти славы, власти денег. Лир не дурак, но психика его настолько деформирована королевским саном, - что он переоценил собственную усталость, он потерял реальность самооценки и оценки событий, перестал воспринимать жизнь как таковую: есть моя собственная призма, сквозь которую я воспринимаю жизнь, и лишь это правильно.
- Но кое-кто будет стремиться прочитать здесь политический аспект...
- Вот он меня как раз интересует меньше всего. Меня интересует человеческий фактор: насколько психика человека беззащитна, когда она попадает под влияние такой страшной силы, как власть. Ведь это он, Лир, виновен в смерти всех своих дочерей. Он бросил камень, и пошли круги. Девочки вкусили власть и недоумевают: что это папа пытается их ущемлять? То есть власть начинает деформировать и их. Я не хочу, чтобы они воспринимались как оголтелые злодейки изначально. Если внимательно присмотреться к ним, то станет ясно, что для них это процесс, они созревают для злых деяний под влиянием обретенной власти. Да, все это в них дремало, как дремлет в каждом человеке. Там папаша говорит дочери золотой текст: ты боль моя, ты кровь моя. Эта мысль меня занимает сегодня куда больше, чем неблагодарность.
- Когда театр собирается ставить Гамлета...
-...то театр должен знать, что в труппе есть актер, который сумеет сыграть эту роль, причем в той интерпретации, которую предложит режиссер. То же самое и здесь. В классическом понимании Лира это едва ли роль актера Юрия Капустина. Но в моем понимании это именно его роль, она хорошо ложится на возможности этого актера. Когда до Лира начинает доходить, что корень зла - он сам, его психика не выдерживает. Поэтому в последней сцене мне хотелось, чтобы его, дурака, было жалко.
- А перед актрисами, играющими его дочерей, были поставлены какие-то особые задачи?
- Да. Ищите дорожку от шелковистого кокона к золотой змее.
- И несколько слов об оформлении спектакля - крайне удачном, по-моему. Оно как музыка Брамса имеет строгую графику и призвано не отвлекать зрителя от главного в спектакле. Как оно родилось?
- Для меня крайне важно, что я нашел спонсора, который оплатил и дорогу Гейдебрехта из ФРГ и обратно, и его работу. Дело было прошлым летом. Мы все обговорили с художником и поняли, что нам нужно. А дальше я его изолировал у себя на даче, где у меня штабелем лежали мешки для мусора из черного полиэтилена. А дальше он в многоцветий нашего южного лета стал колдовать с черным полиэтиленом, выклеивать эти сгустки темноты, из которой должны проступать персонажи.
- Кстати, в сцене грозы я был готов к чему угодно, но не к тому, что по сцене и над ней будет летать декорация. То же самое и в эпизодах битвы, показанной крайне скупыми средствами, но весьма впечатляюще и динамично. А эти жуткие фуры из черных зеркал, создающие то лабиринты и тупики, в которых мечутся Лир и его свита, то тесные коридоры, из которых они пытаются вырваться... Была ведь во всем этом некая сверхзадача?
- Мне важно было создать вневременную сферу. Это может быть в любом времени, в любом государстве. Древний Рим? Полноте! Действие происходит в IX веке до нашей эры, Шекспир и здесь, как всегда, неожидан.
- Позвольте! А туманный Альбион, а Франция?
- Это вопросы к Шекспиру, он был великим шутником. А главное: откуда мне знать, как одевались люди в те непонятные эпохи и под какую музыку плясали? Отсюда эти условные и без украшательств костюмы, словно выкроенные из темноты, из черного пространства вечности. Происходящее могло быть где угодно, в том числе и у нас. Да, у нас в спектакле шекспировские персонажи не пользуются мобильными телефонами и не имеют Интернета, но современность -неотвратимая, жгучая! - живет в бессмертном тексте: "В наш век слепцам безумцы вожаки".
И - в дополнение к словам, сказанным режиссером. Во время спектакля я следил за реакцией зрителей. В зале стояла сверхчуткая тишина, зал напряженно внимал происходящему. И в той тишине витала почти осязаемая работа мысли, взывающей к сердцу и пробуждающей живое чувство, о существовании которого мы почти забыли, погрязнув в сети Интернета.